Прекарность рабочих мест на региональном рынке труда

Лобова С.В.,
доктор экономических наук, профессор, заведующая кафедрой
управления персоналом и социально-экономических отношений
Алтайского государственного университета, г. Барнаул

Настоящая работа содержит поиск ответов на вопросы, связанные с неустойчивой занятостью на региональном рынке труда: (1) что является детерминантами прекаризации на региональном рынке труда, (2) каковы признаки прекарности рабочих мест и (3) сколько рабочих мест, обладающих признаками прекарности, в Алтайском крае? Первые два вопроса задают предметные рамки, третий – определяет цель исследования. Идентификация неустойчивой занятости на региональном рынке труда осуществляется через выявление признаков прекарности рабочих мест. Агрегированный список признаков включает девять показателей, которые диагностируются в координатах «стабильность/нестабильность», «безопасность/небезопасность». Признаки прекарности рабочих мест распределяются по этим категориям. Количественная оценка прекарности рабочих мест в Алтайском крае основывается на оценке представленных в открытых источниках статистических измерителей состояния рынка труда в регионе.

Постановка проблемы. Прекаризация(1) для российской экономики была «молчаливой» темой. Во-первых, страшно осознавать, что кто-то является прекарием с сопутствующими опасностями этого положения. Во-вторых, прекаризированная занятость ставит под сомнение принципы и правила современного экономического общества.

(1) Прекаризация (от precarious и precarium – сомнительный, опасный, рискованный, негарантированный, нестабильный, «стоящий на песке») – трудовые отношения, которые могут быть расторгнуты работодателем в любое время, также дерегуляция трудовых отношений и неполноценная, ущемлённая правовая и социальная гарантия занятости. Это явление охватило значительную часть наёмных работников, и в связи с этим высказывается точка зрения, что на смену понятию «пролетариат» пришло новое понятие – «прекариат». – Прим. ред.

В-третьих, дифференциация в структуре рынка труда прекаризированной занятости свидетельствует об эрозии «нормальных» трудовых отношений, под которыми понимаются гарантированная занятость у работодателя, работа на полную ставку, круглый год, работа в помещениях работодателя или под его наблюдением, пользование широкими, установленными законом льготами и пособиями, уверенность в постоянстве занятости [1]. Ситуация усложняется, и виновата в этом доминирующая в трудовой сфере неолиберальная политика [2]. К катализаторам прекаризации относятся увеличение количества представителей экономически активного населения, прямо заинтересованных в переустройстве труда и системы занятости, поскольку они желают освободиться от ограничений и принуждений коллективной организации труда с её бюрократическими, правовыми и государственными институтами [3]. Они формируют «класс-в-себе», так называемый «латентный» прекариат. В настоящее время российский рынок труда насчитывает от 15 до 30% неустойчиво занятых от числа экономически активного населения (вариация в эмпирических оценках обусловливается расхождением в их определении).

Исследовательский интерес к обозначенной проблеме поддерживается тем фактом, что прекаризацию больше нельзя рассматривать как отклонение от нормы, поскольку она становится всё более распространённой. Этот тезис обосновывают Д. Куння [4], П. Россман [5], А.Э. Фёдорова, В.С. Каташинских и З. Дворжакова [6]. В группу прекариев может попасть любой работник, независимо от возраста, пола, гражданской принадлежности [7].

Исследовательский контекст и методология. Существо слова «прекаризация» (precariousness) связано c латинским precarious, что означает нестабильный, неустойчивый, ненадежный, рискованный. В настоящее время этот термин широко применяется во Франции, в Испании и Италии, а в Великобритании вообще не используется. В Германии это понятие циркулирует в социологическом дискурсе, но не в политических и общественных дискуссиях. В российском лексическом поле этот термин используется главным образом в академических текстах, синонимичными ему являются выражения «неустойчивая занятость», «проблемная занятость».

Одним из первых исследователей, инициировавших обширную научную дискуссию вокруг проблемы прекаризации, является Гай Стендинг [8], который составил иерархию занятых и имеющих доход, выделив при этом такие детерминанты прекариата как субъекта прекаризации: временная занятость, нестабильность получаемого дохода, отсутствие социальной защищённости и профессиональной самоидентификации. Обзор дискуссии по результатам его исследований представлен в работах М. Парета [9; 10]. И. Кэмпбелл и Р. Прайс выделяют пять аналитических уровней современных исследований прекаризации: прекаризацию самой работы, прекаризацию статуса занятости, прекарии в индивидуальном порядке и прекариат как класс, прекаризацию как «стиль» социальной жизни [11]. С. Паугам симбиоз первых двух уровней называет двойной прекаризацией [12].

Первая прекаризация возникает, когда труд занятых плохо оплачивается и не ценится работодателем, вторая связана с незащищённостью самой занятости и профессионального будущего работника [3]. Мейнстрим изучения прекаризации рассматривает этот  феномен как в контексте занятости (work precariousness), так и в контексте социальной неустойчивости вообще (social precariousness) [13]. В России изучение прекаризации осуществляется главным образом на уровне прекаризации само@й работы (А.Э. Фёдорова, В.С. Каташинских и З. Дворжакова [6]), прекаризации занятости (О.И. Шкаратан, В.В. Карачаровский и Е.Н. Гасюкова [14], А.М. Панов [15]), отдельных прекариев и прекариата (З.Т. Голенкова и Ю.В. Голиусова [16], Ж.Т. Тощенко [17]).

Изложу собственный подход к идентификации прекаризации на региональном рынке труда на основе выявления наличия признаков прекарности у рабочих мест.

Мои заключения базируются на положении, что трудовая уязвимость работника как индикатор прекаризации определяется качеством рабочего места, которое он занимает. Под низким качеством рабочего места я понимаю наличие у этого рабочего места признаков прекарности, то есть отсутствие у работодателя заинтересованности в сохранении такого рабочего места, а также работника, его занимающего. Работник бывает сознательно занят на условиях, которые изначально могут быть квалифицированы как обладающие признаками прекарности (первичная прекаризация). Сознательность выбора прекарного статуса работником обусловливается, в частности: (а) субъективными представлениями о занятости, человек часто меняет место работы
под предлогами «не нравится» или «устал работать, хочется передохнуть»; (б) образовательными и профессиональными характеристиками работника. Например, когда у него отсутствуют необходимые и достаточные компетенции для выполнения иной работы, профессиональная идентичность. Такой работник имеет статус NEET (Not in Education, Employment or Training), то есть он не приобрёл образования, профессии, не имеет трудовых навыков и интегрируется в систему занятости только посредством оказания кратковременных, не требующих квалификации услуг [18].

В дискурсе о прекаризации считается, что работник трудовую уязвимость может получить, занимая изначально не считающееся прекарным рабочее место (такое рабочее место может быть квалифицировано как обладающее признаками вторичной прекаризации). Например, когда в отношении работника применяются моббинг, боссинг или буллинг, что ведёт к нарушению его устойчивости и повышению уязвимости [19]. Находясь в конфликте с конкретным работником, работодатель может создать условия или вынудить его прекратить трудовые отношения по различным основаниям.

Другой вариант – работодатель признан несостоятельным и находится в процедурах банкротства, в видимой перспективе будут расторгнуты все трудовые контракты, а это означает, что рабочее место у такого работодателя уязвимо.

Опираясь на идеи Дж. Роджерса, выделившего четыре аспекта прекаризации [20], и Арне Л. Каллеберга, сформулировавшего ключевые детерминанты прекаризации [21], я выделила девять признаков прекарности рабочего места (рис. 1).

Для конкретного рабочего места могут быть идентифицированы как большинство указанных признаков, так и только часть из них, что позволяет говорить о рабочем месте как об обладающем признаками прекарности. При этом следует быть предельно осторожными в категорических суждениях. Так, делать заключение только по одному признаку «низкий уровень заработной платы» или «сверхзанятость», что работник является прекарием, нельзя. Иногда, а по большому счету всегда, у прекаризации и названных явлений могут быть разные социально-экономические основания (например, сверхзанятость может быть проявлением нерационального использования рабочего времени работником).

Исходя из этимологии термина прекаризацию можно описать с помощью таких сентенций, как «нестабильная» и (или) «небезопасная». Данное основание позволяет квалифицировать выделенные признаки прекарности рабочих мест посредством трёх категорий: «нестабильное и небезопасное – НС&НБ», «нестабильное и безопасное – НС&Б», «стабильное и небезопасное – С&НБ». Такая категория квалифицирования, как «стабильное и безопасное», не может быть использована в данном случае, так как рабочее место с этими признаками априори не может считаться низкокачественным.

Квалификация признаков прекарности рабочего места из представленного ниже рисунка по названным категориям выглядит следующим образом: НС&НБ – (1), (2), (3), (4), (6), (9); НС&Б – (1), (2), (3), (4), (8); С&НБ – (3), (5), (6), (7), (8), (9). Присутствие одних и тех же показателей прекарности рабочего места в разных категориях объясняется неодинаковым их проявлением применительно к конкретному рабочему месту, что предопределяет их «склонение» в ту или иную сторону в координатах «стабильность/нестабильность» и «безопасность/небезопасность». Ко всему прочему границы между стабильной и нестабильной занятостью, а также безопасной и небезопасной занятостью не являются фиксированными.

При различных условиях один вид может переходить в другой.

Результаты исследования. Объект наблюдения настоящей работы – рынок труда Алтайского края. По состоянию на 1 января 2017 г. численность населения края составила 2365,7 тыс. чел. (в среднем за 2016 г. – 2371,2 тыс. чел.), рабочая сила в среднем за 2016 г. составила 1159 тыс. чел., уровень занятости в этом же году составил 59,5%, уровень безработицы – 8,6%.

Обратимся к данным официального статистического наблюдения и результатам опросов, проводимых Федеральной службой государственной статистики (далее – Росстат) (табл. 1). В силу отсутствия специального мониторинга феномена прекаризациизанятости, всех ранее идентифицированных показателей признаков прекарности рабочего места найти не удалось, поэтому таблица отражает лишь отдельные тенденции прекаризационной составляющей регионального рынка труда.

Выводы
1. Структура прекарных рабочих мест в Алтайском крае по категориям признаков прекарности выглядит так (в среднем за три года): НС&НБ – 59,8%, НС&Б – 27,6%, С&НБ – 12,6%. Таким образом, наибольшее количество прекарных рабочих мест имеет статус НС&НБ, наименьшее – С&НБ.

2. За время наблюдения количество работников, чья занятость трактуется как нестабильная и небезопасная, постепенно уменьшалось, что на фоне увеличения средней годовой фактической продолжительности рабочей недели является положительной  тенденцией развития рынка труда Алтайского края.

3. Выявление рабочих мест, квалифицируемых как С&НБ, позволяет говорить о наличии на рынке труда Алтайского края рисков ухудшения содержания и оформлениятрудовых отношений в сторону прекарности.

4. Более 4 тыс. занятых в 2015 г. были уволены без замены, что позволяет сделать вывод, что данные рабочие места обладали признаками прекарности.

5. Количество работающих по найму с ограничением срока увеличилось с 67,7 тыс. чел.  в 2013 г. до 92,3 тыс. чел. в 2015 г. Как правило, занятые на подобных условиях имеют низкую защищённость от прекращения трудовых отношений по инициативе работодателя. Полагаем, что относительно высокие значения количества работников, имеющих нестабильную по времени или содержанию занятость, в 2015 г. объясняются кризисными явлениями и переход на подобный вид отношений в системе «работник–работодатель» обусловливается стремлением более эффективного использования человеческих ресурсов.

6. О том, что «оттенками» прекарности обладают рабочие места с уровнем образования занятых среднее (полное) общее и основное общее, а также без основного общего образования, можно говорить с определённой допустимостью. Их относим к прекариям потому, что, как правило, у людей с подобным уровнем образования отсутствует профессиональная самоидентификация, они интегрируются в систему занятости, только оказывая кратковременные, не требующие квалификации услуги, а работодатель не слишком заинтересован в подобных работниках. (Хотя некоторые из таких работников могут обладать компетенциями самообучения и самоуправления своей карьерой, способны находить и менять работу или обеспечивать самозанятость.)

В анализируемый период численность занятых в экономике региона, не имеющих основного общего образования, а также имеющих лишь основное общее или среднее (полное) общее образование, уменьшилась. Подобная динамика означает, что в крае сокращается количество рабочих мест, обладающих признаками прекарности по критериям «нестабильность» и «небезопасность» в контексте отсутствия профессиональной самоидентификации.

7. В неформальном секторе региона по итогам 2015 г. был занят почти каждый пятый. Но прекариями можно считать только тех представителей неформального сектора наёмного труда, кто подвергается депривации (необходимым условием является отсутствие самостоятельного выбора неформального характера занятости – навязывание индивиду временного характера труда, лишение его свободы выбора, сдача работника в лизинг, выведение его за штат). Поэтому в таблице 1 из категории прекариев по данному признаку прекарности рабочего места можно было бы исключить занятых, имеющих дополнительную работу в неформальном секторе. Скорее всего, это их выбор с целью дополнительного заработка. С другой стороны, неформальные работники (и самозанятые, и работающие по найму) могут вытесняться сюда различными неблагоприятными для них обстоятельствами, поневоле [22], что и даёт основание использовать статистические показатели занятых в неформальном секторе экономики в качестве индикаторов прекарности.

За время написания статьи мне не удалось найти официальной статистической информации о дифференциации заработной платы работников предприятий и организаций Алтайского края по уровню, идентифицировать рабочие места с уровнем заработной платы, например, ниже 2/3 медианной (подобный мониторинг представлен только в общероссийском масштабе при оценке индикаторов достойного труда). Данное обстоятельство не позволяет сделать вывод о количестве рабочих мест в регионе, которые могут быть квалифицированы как прекарные по признаку «относительно низкая оплата труда»; требует проведения дополнительного специального обследования.

Заключение
Прекаризация становится неотъемлемой частью рынка труда и требует признания как со стороны общественности, так и со стороны государства. С одной стороны, присутствие явления определяется стремлением работодателей перенести некоторые виды рисков, издержек и часть ответственности, в том числе и социальной, на работников, с другой – увеличением количества людей, желающих быть свободными от регулируемых и постоянных трудовых отношений в силу разных причин.

В российских условиях официально прекариат как таковой не отслеживается, в том числе, и по причине отсутствия признанной методики его идентификации. Нет должной количественной оценки прекаризированной занятости. Предложенный мною подход к идентификации прекарности рабочих мест на региональном рынке труда поможет создать методику статистического наблюдения за прекаризацией.

Литература
1. Vosko L.F. Legitimizing the Triangular Employment Relationship: Emerging International Labour Standards from a Comparative Perspective // Comparative Labour Law and Policy Journal. – 1997. – Vol. 19. – Iss.1. – Pp. 43–77.
2. Цzcan E., Цzden S.A., Зoban A.İ. Evaulation of social worker’s experiences about precarious work // Journal of Human Sciences. – 2017. – Vol. 14 (1). – Pp. 376–395 [Электронный ресурс]. URL: dx.doi.org/10.14687/jhs.v14i1.4371
3. Сизова Л.И. Прекаризация в трудовой сфере России // Петербургская социология сегодня – 2015: cб. науч. трудов Социологического института РАН. – Вып. 6. – СПб.: НесторИстория, 2015. – С. 122–158.
4. Cunniah D. Foreword // International Journal of Labour Research. – 2013. – Vol. 5 (1). – Pp. 5–7.
5. Rossman P. Establishing rights in the disposable jobs regime // International Journal of Labour Research. – 2013. – Vol. 5 (1). – Pp. 23–40.
6. Фёдорова А.Э., Каташинских В.С., Дворжакова З. Прекаризация трудовых отношений как фактор социального загрязнения // Экономика региона. – 2016. – № 3. – С. 802–814 [Электронный ресурс]. URL: dx.doi.org/10.17059/2016-3-16
7. Голенкова З.Т., Голиусова Ю.В. Новые социальные группы в современных стратификационных системах глобального общества // Социологическая наука и социальная практика. – 2013. – № 3. – С. 5–15.
8. Standing G. The Precariat: The New Dangerous Class. – London: Bloomsbury Academic, 2014. – 336 p.
9. Paret M. Precarious Labor Politics: Unions and the Struggles of the Insecure Working Class in the United States and South Africa // Critical Sociology. – 2013. – Vol. 41. – Iss. 4–5. – Pp. 757–784 [Электронный ресурс]. URL: dx.doi.org/10.1177/0896920513483149
10. Paret M. Towards a Precarity Agenda // Global Labour Journal. – 2016. – Vol. 7. – Iss. 2. – Pp. 111–122 [Электронный ресурс]. URL: doi.org/10.15173/glj.v7i2.2922
11. Campbell I., Price R. Precarious work and precarious workers: Towards an improved conceptualisation // The Economic and Labour Relations Review. – 2016. – Vol. 27. – Iss. 3. – Pp. 314–332 [Электронный ресурс]. URL: dx.doi.org/10.1177/1035304616652074
12. Paugam S. Die Herausforderung der organischen Solidaritдt durch die Prekarisierung von Arbeit und Beschдftigung / R.Castel, K.Dцrre (Hg.) Prekaritдt, Abstieg, Ausgrenzung. Die soziale Frage am Beginn des 21. Jahrhunderts. – Frankfurt am Main/New York, 2009. – Pp. 175–196.
13. Murgia A. Between work and nonwork: Precarious transitions through life stories and everyday life // Narrative works: issues, investigations, & interventions. – 2012. – Vol. 2. – Iss. 2. – Pp. 41–61.
14. Шкаратан О.И., Карачаровский В.В., Гасюкова Е.Н. Прекариат: теория и эмпирический анализ (на материалах опросов в России, 1994–2013) // Социологические исследования. – 2015. – № 12. – С. 99–110.
15. Панов А.М. Неустойчивая занятость в Вологодской области: состояние и тенденции // Экономические и социальные перемены в регионе: факты, тенденции, прогноз. – 2016. – № 4. – С. 206–222 [Электронный ресурс]. URL: dx.doi.org/10.15838/esc/2016.4.46.12
16. Голенкова З.Т., Голиусова Ю.В. Прекариат как новая группа наёмных работников // Уровень жизни населения регионов России. – 2015. – № 1 (195). – С. 47–57.
17. Тощенко Ж.Т. Прекариат – новый социальный класс // Социологические исследования. – 2015. – № 6. – С. 3–13.
18. Гасюкова Е.Н. Прекаризация: концептуальные основания, факторы и оценки. Мир и Россия // Проблемный анализ и государственно-управленческое проектирование. – 2015. – № 6 (44). – С. 28–46.
19. Лобова С.В. Устойчивость человека в организационной среде: операционализация понятия и обзор исследовательских направлений // Тренды и управление. – 2016. – № 1. – C. 5–22 [Электронный ресурс]. URL: dx.doi.org/10.7256/23079118.2016.1.17668
20. Rodgers G. Precarious Work in Western Europe. In: Rodgers G., Rodgers J. (eds). Precarious Jobs in Labour Market Regulation: The Growth of Atypical Employment in Western Europe. Belgium: International Institute for Labour Studies, 1989. – Pp. 1–16.
21. Kalleberg A.L. Measuring Precarious Work. A working paper of the EINet measurement group, November, 2014 [Электронный ресурс]. URL: ssascholars.uchicago.edu/sites/default/files/einet/files/einet_papers_kalleberg.pdf (дата обращения: 15.05.2017).
22. Гимпельсон В.Е., Капелюшников Р.И. Нормально ли быть неформальным? // Экономический журнал Высшей школы экономики. – 2013. – № 1. – С. 3–15.